 |
О Пестрове было известно, что он где-то там пишет, уверяя, будто одна нашумевшая, подписанная псевдонимом книга принадлежит ему; над этим смеялись...
Ему вдруг стало стыдно: стоило ли туда идти? Там не найдешь работы. Вместо того чтобы направиться к шахтным постройкам, он взобра..
— Вы обязаны защищать гражданина Соединенного Королевства от покушений на его жизнь и имущество. — Кто же на вас покушается? — Не знаю...
Смотрите также:
М. А. Волошин. Краткая справка
Марина Цветаева. Живое о живом
Сводка из Большой Советской Энциклопедии
Волошин Максимилиан Александрович
Вы читаете «Письма Евгения Замятина», страница 1 (прочитано 0%)
Составление, подготовка текста, вступительная статья и комментарии Захара Давыдова и Владимира Купченко
Летом 1923 года, после длительного перерыва, вызванного гражданской войной и голодом, снова начался "съезд северян в Крым". Именно к этому времени в жизни М. А. Волошина произошли два важных изменения: в январе умерла его мать и он встретил М. С. Заболоцкую. "В лице Маруси Заболоцкой я нашел подлинного друга, сотрудника и спутника, о котором мог только мечтать",-- делился поэт с Ю. Оболенской в письме от 25 декабря 1923 года. В этом же письме он рассказывал об эксперименте, предпринятом им, благодаря стечению трех вышеназванных обстоятельств. "Я, оставшись единственным распорядителем своего дома, решил сделать опыт последовательного коммунизма: превратил его в бесплатный дом отдыха для писателей, ученых и художников -- частным образом, вне государственных санкций. Результаты были блестящи: у меня за это лето жило 200 человек гостей (считая только тех, что провели под кровлей больше одной ночи). Жили все очень дружно, крепко, редко кто покидал Коктебель без слез..." В конце письма Волошин повторял: "Это лето было очень хорошо, радостно и содержательно: как лучшие лета довоенного времени. В известном смысле общий дух дома был даже лучше, т. к. совсем не было жильцов, а только гости. Из литераторов был Чуковский, Евгений Замятин, которого я совсем не знал лично до этого, но очень ценил по литературе. Из поэтов -- Мария Шкапская и много людей, имеющих отношение к литературе. Художников -- почти никого. Остальные были люди случайные, но все очень милые и редко хорошие".
Замятин прибыл в Коктебель 20 августа -- и на другой день писал жене: "У Волошина -- 2 дачи, очень хороших. Живет человек 20 разного народу -- еще не всех видел и знаю. Он был очень рад мне, кажется,-- по случаю приезда устроил у себя чтение своих стихов -- до 12 ночи..." Свою комнату писатель сравнивал с кельей: "белая, толстостенная, маленькое окошечко, кровать, стол, стул. Примитивно весьма". 28 августа Замятин сообщал, что "уже забронзовел: полчаса -- минут 40 каждый день лежу на солнце, на пляже". Из волошинских гостей Евгений Иванович отметил "молодую врачебную чету москвичей -- ассистентов моск овского университета", писательницу М. М. Шкапскую, студенток Института слова И. В. Карнаухову и С. А. Толстую, московскую актрису 3. А. Сахновскую. "Сам Макс Волошин -- очень интересен. У него прекрасная библиотека".
3 сентября приехал К. И. Чуковский, давний и хороший знакомый Замятина. (5 сентября М. С. Волошина писала знакомой: "Сейчас у нас самая яркая пора: Чуковский и Замятин".) Из других писем узнаем, что в тот же период в Коктебеле были: поэт Г. А. Шенгели, помощник прокурора Верховного суда СССР И. С. Кондурушкин, редактор "Ленинградской правды" И. М. Майский, советский дипломат И. С. Кожевников. В просторной мастерской волошинского дома регулярно проводились литературные чтения: Волошин читал свою поэму "Протопоп Аввакум", Замятин -- свой роман-утопию "Мы".
Тем временем:
... Улыбаясь, он глядел на огромную
девушку, на бугры ее мощных грудей.
— Ого, какая здоровая, — хрипел он, быстро и часто глотая воздух. —
Ну, вы меня вылечите, так?
— А — конечно, — сказала Дора, по-армянски исковеркав слово.
У него было совиное лицо, с круглыми, кошачьими глазами, загнутым
книзу носом, с черненькими усиками, лицо злое и насмешливое.
С этого дня Дора волшебно и очень невыгодно для нас, больных,
изменилась: стала забывать наши просьбы, комнаты убирала торопливо и
небрежно, в ответ на жалобы и упреки сердито мычала, и что-то пьяное
явилось в ее лошадиных глазах. Она как будто оглохла, ослепла и все
озабоченно склоняла голову вбок, к террасе, где лежал, задыхаясь и кашляя,
маленький студент Филиппов, похожий на сову. Каждую свободную минуту она
бежала к нему, а после заката солнца пряталась в комнате студента, и тогда
уж трудно было вызвать ее оттуда.
А он — умирал. Очень необычно умирал: посмеиваясь, пошучивая, пытаясь
насвистывать мотивы опереток, чему мешал его кашель. Было в нем что-то
деланное: задорное, даже циническое, но сделано это было искусно.
— Как вам нравятся, коллега, эти маленькие нелепости? — спрашивал он
меня, подмигивая кошачьим глазом. — Как нравится вам все это: день, ночь,
рождение, любовь, знание, смерть, а? Забавно, не правда ли? Не спа*, как
спрашивают французы. Особенно забавно для человека двадцати шести лет от
роду, — это я говорю о себе... Дора!
Где-то раздавался стук посуды или грохот мебели, являлась Дора и,
вытаращив глаза, молча ждала, что прикажет ей этот человек.
— Добрейшая слониха моя, принесите-ка мне винограда — живо! —
командовал он и говорил мне:
— Весьма непросвещенная и даже тупая личность...
