 |
А ты играешь? Лакей продолжал свое: - Вот еще один, на другой стороне...
Вот это действительно святые слова". Выходит, писанием-то и утер ему орган носа, так что покорился Степка и чуть свет уехал к дяде Артамону, который на фабрике отставным вахтером служил...
И ему стало досадно. Зачем он сюда пришел? Работы ведь не дадут. И он не направился к строениям, а решился наконец взобраться на террикон, где в..
Смотрите также:
Сводка из Большой Советской Энциклопедии
Волошин Максимилиан Александрович
Марина Цветаева. Живое о живом
Волошин Максимилиан Александрович
Вы читаете «Леонид Андреев и Феодор Сологуб», страница 1 (прочитано 0%)
«Путями Каина», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Послания Максимилиана Волошина», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«''Елеазар'', рассказ Леонида Андреева», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«И. Ф. Анненский - лирик», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Альманах "Шиповника", кн. III. "Тьма", рассказ Л. Андреева.
"Навьи чары", роман Ф. Сологуба, часть I.
Еще несколько лет тому назад "альманахи" были убежищами для
- "посвященных", отмеченных знаком "Скорпиона" или "Грифа". [1]
На страницах их, как в катакомбах, встречались немногие верные,
знавшие друг друга в лицо.
Но времена изменились.
Альманахи из катакомб превратились в салоны, в которых, не стесняя
.друг друга, могут встречаться наиболее несовместимые, наиболее далекие
друг другу современники.
Встречи эти бывают невероятны, но это имеет свою прелесть.
Третий альманах "Шиповника" начинается повестью Леонида Андреева •и
заканчивается романом Феодора Сологуба.
Кто дерзнул бы сопоставить, кто попытался бы провести сравнения между
этими писателями, столь несхожими, если бы они не оказались связанными
страницами одной книги?
Та часть русской публики, которая любит в Леониде Андрееве его
мучительные искания и ценит его как мыслителя по "Жизни Человека" я по
"Елеазару", та публика не знает и не понимает ни горького сарказма, ни
тонких намеков, ни сложной мифологии, ни классической простоты языка
Сологуба.
-----------
Те же (пока еще немногие), кто любят в Сологубе то совершенство языка,
которое ставит его прозу новою ступенью в истории русской речи,
несравненное искусство построения и его точный прозрачный символизм, те не
интересуются искренним, но неглубоким пессимизмом, сильным, но грубым
пафосом Леонида Андреева.
Сологуб и Леонид Андреев нисколько не противоречат и не уничтожают
друг друга, они не олицетворяют двух каких-либо полюсов в русской
литературе, они никак друг другу не соответствуют, они иррациональны.
Быть может, даже если мы сможем отрешиться от всех форм и требований
искусства, то мы найдем между ними некое отдаленное сходство, которое
сведется к безвыходной муке земного воплощения и к тому осадку горечи и
отчаяния, который неизбежно остается в душе, принявшей в себя обманное
марево их произведений.
И в то же время сопоставление их на страницах альманаха "Шиповника"
производит впечатление антитезы.
Тем временем:
... Сильно приподнятое левое плечо капрала доставало почти до
уха, однако бросающееся в глаза уродство объяснялось тем, что раненное еще
днем плечо под рубашкой было второпях неуклюже перевязано дежурным
санитаром. В правой руке Фрейзер с трудом удерживал пулемет системы Брэна,
весивший чуть ли не все двадцать три фунта. Пулемет сильно оттягивал правую
руку вниз, поэтому левое плечо и казалось неестественно вздернутым.
Два часа назад офицер, командовавший их смешанной ротой, собравшейся на
северных подступах к городу, приказал Фрейзеру вывести за линию огня и
доставить в безопасное место всех раненых. Бесполезность приказа не вызывала
у Фрейзера ни малейшего сомнения, как и у офицера, его отдавшего. Последние
защитные укрепления были давно сокрушены, и это предопределило участь
Сингапура. Так что еще до наступления нового дня защитники острова будут
либо мертвы, либо ранены, либо попадут в плен. Но приказ есть приказ - и
капрал Фрейзер вел вверенных ему солдат к бухте Келанг.
В темном, задымленном переулке плакал ребенок - очень маленький мальчик
лет, наверное, двух с половиной. У него были голубые глаза, светлые волосы и
белая кожа, покрытая размытой слезами грязью. Вся его одежда состояла из
тоненькой рубашечки и шортиков цвета хаки на лямках. Ноги мальчика были
босы. Он сидел и беспрерывно трясся: тропические ночи тоже бывают холодными.
А еще ему было страшно: он не знал теперь, где его дом и что сталось с его
мамой. Этой ночью, 9 января, они, вместе с мамой и старушкой Анной,
няней-малайкой, должны были сесть на "Уэйкфилд", последний большой пароход,
уходивший из Сингапура.
Его старая няня долго таскала малыша на руках по темным улицам, но
потом опустила его на землю, схватилась руками за сердце и опустилась возле,
сказав, что ей надо отдохнуть. Прошло уже полчаса, а старушка все сидела.
Мальчик раз или два наклонялся расшевелить няню. Теперь же отсел подальше,
боясь даже поглядеть в ее сторону, смутно понимая, что няне уже никогда не
подняться.
Малышу было страшно уходить и страшно оставаться...
